«Установила приложение только ради олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год ощущение блокировок стало намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы ограничат дальше, а неприятие вызывают решения людей, для которых интернет не играет такой роли, как для подростков. Вводя все новые ограничения, они теряют доверие именно у молодого поколения.
Блокировки влияют на повседневную жизнь. Когда приходит оповещение о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто перестает работать — никому не дозвониться и не написать. Я пользуюсь мессенджером, который продолжает работать на улице, но компании‑производители устройств помечают некоторые аккаунты в нем как потенциально небезопасные, и это тоже вызывает тревогу. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что альтернативы на улице обычно нет.
Приходится бесконечно включать и выключать VPN: сначала — чтобы открыть TikTok, затем отключить — ради VK, потом снова включить — ради YouTube. Это постоянное переключение ужасно утомляет. К тому же сами VPN‑сервисы регулярно перестают работать, и приходится искать новые.
Замедление и блокировки видеоплатформ сильно ударили по привычному укладу. Я выросла на YouTube — это был главный источник информации и развлечений. Когда его начали замедлять, казалось, что у меня просто отнимают часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там ролики и получать новости, а также читаю каналы в мессенджерах.
Непросто и с музыкальными сервисами. Речь не только о приложениях, но и об исчезающих треках: из‑за законов многие композиции просто пропадают, и приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», теперь переключаюсь на SoundCloud или ищу способы оплачивать зарубежные стриминговые платформы.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе, особенно когда работают только «белые списки» разрешенных сайтов. Однажды у меня не открывался даже сервис «Решу ЕГЭ».
Особенно больно было, когда заблокировали Roblox. Многие не понимали, как туда зайти, и это сильно задело: для меня это была важная часть социализации. Я нашла там друзей, а после блокировки мы вынуждены были общаться в мессенджерах. Даже с VPN Roblox у меня сейчас работает плохо.
При этом я не могу сказать, что полностью лишена доступа к информации — в целом все нужное удается посмотреть. Не ощущаю, что медиапространство стало закрытым навсегда. Наоборот, кажется, что сейчас даже больше контактов с людьми из других стран: в ленте TikTok и в запрещенных в России соцсетях все чаще попадается контент из Европы. Возможно, потому, что россияне сознательно ищут зарубежные видео. Сначала это вызывало непонимание, а теперь больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.
Обход блокировок для моего поколения — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не стремятся переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если заблокируют вообще все, — доходило до идей вроде переписки через Pinterest. Старшему поколению проще смириться и переехать в доступный сервис, чем разбираться, как обходить блокировки.
Не думаю, что мое окружение вышло бы на акции протеста именно из‑за блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно: появляется реальный страх за свою безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущения опасности нет.
В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но я опасаюсь, что это может стать условием поступления в вуз. Я уже ставила «Макс» один раз, чтобы получить результаты олимпиады: указала там вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила приложение. Если придется снова им пользоваться, постараюсь указать минимум личных данных. Там есть стойкое ощущение небезопасности — в том числе из‑за обсуждений возможной слежки.
Я бы хотела, чтобы в будущем блокировки отменили, но, судя по текущим событиям, кажется, что ограничения только усилятся. Постоянно слышно разговоры о новых мерах, вплоть до полного запрета VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет гораздо сложнее. Тогда, видимо, придется общаться через VK, обычные SMS и пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.
Мечтаю стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и читать разные медиа. Люблю познавательные форматы и считаю, что даже сейчас можно реализоваться в профессии — в тех областях журналистики, которые не связаны напрямую с политикой.
Пока что я думаю, что останусь работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родине. Если случится что‑то совсем масштабное, вроде глобального конфликта, возможно, задумаюсь о переезде. Но сейчас таких планов нет. Да, ситуация сложная, но я верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что сейчас у меня хотя бы появилась возможность об этом сказать.
«Моим друзьям не до политики. Ощущение, что это все „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас основой онлайн‑жизни стал телеграм‑мессенджер: там и новости, и друзья, и учеба — чаты с одноклассниками и учителями. При этом нельзя сказать, что мы полностью отрезаны от интернета: почти все, включая школьников, учителей и родителей, уже освоили обход блокировок. Это стала повседневная рутина. Я даже думал поднять свой сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока до этого не дошло.
Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на сервисе, который недоступен в России, приходится сначала включить один VPN‑сервер, затем — другой, пока что‑то не заработает. Потом нужно зайти в банковское приложение — а оно с VPN не открывается, и приходится отключать. В итоге все время находишься в режиме переключения.
Проблемы возникают и с учебой. В нашем городе мобильный интернет часто отключают, практически каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в число сайтов «белого списка». Бумажных дневников у нас уже давно нет, и ты не можешь даже посмотреть домашнее задание. Задания и расписание мы обсуждаем в школьных чатах в мессенджере, но когда он начинает работать через раз, легко пропустить урок или получить плохую оценку только потому, что не знал, что задали.
Особенно абсурдными кажутся официальные объяснения блокировок. Говорят, что это делается ради защиты от мошенников и в целях безопасности, а потом в новостях появляются сообщения, что мошенники прекрасно действуют уже в «разрешенных» сервисах. Зачем тогда все это — непонятно. Бывает, местные чиновники высказываются в духе: «Вы сами мало стараетесь, поэтому свободного интернета не будет». Это сильно давит.
Со временем ко всему привыкаешь и начинаешь относиться почти безразлично. Но все равно раздражает, что для банальной переписки или онлайн‑игры нужно включать VPN, прокси и еще что‑нибудь.
Особенно тяжело осознавать, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.
О призывах выйти на акции 29 марта я слышал, но сам участвовать не собирался. Кажется, что люди в итоге испугались, и ничего заметного не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: они сидят в дискорде, обходят блокировки, играют, общаются, «хикканят». Им не до политики. Есть общее ощущение, что это все «не про нас».
Я заканчиваю 11‑й класс и хочу просто поступить хоть куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников военных действий мест может не хватить. После учебы планирую зарабатывать в бизнесе, не обязательно по специальности — больше надеюсь на связи.
О переезде раньше думал — например, о США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь: ближе, проще, дешевле. Но все равно склоняюсь к тому, чтобы остаться в России: здесь язык, знакомая среда, свои люди. За границей тяжело адаптироваться. Уехать, наверное, решился бы только в случае личных ограничений — если бы меня, например, признали «иноагентом».
За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже. И дальше, похоже, будет только жестче, пока не случится что‑то серьезное — сверху или снизу. Люди вроде бы недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем страшно.
Если представить, что VPN и любые обходы перестанут работать совсем, это сильно изменит мою жизнь. Это будет уже не жизнь, а просто существование. Но, зная наш опыт, скорее всего, к этому тоже как‑то привыкнем.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие сервисы — это уже не дополнение, а минимум, без которого сложно представить день. Очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычные приложения, нужно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально все это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о том, как у нас устроен интернет, становится неловко: где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. Из‑за этого на любые действия тратится больше времени. Мессенджеры и социальные сети не всегда подключаются с первого раза, и если у собеседников нет аккаунтов в других сетях, общение моментально обрывается.
Сами обходные инструменты — VPN, прокси — тоже не всегда работают стабильно. Бывает, есть буквально свободная минутка, и ты пытаешься что‑то быстро сделать, но соединение не устанавливается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Подключение VPN уже стало автоматическим действием. У меня он включается буквально одной кнопкой, не нужно каждый раз заходить в приложение, и я уже не замечаю, как делаю это на автомате. Для телеграма еще есть прокси и разные серверы, поэтому схема такая: сначала проверяю работающий прокси, если не подключается — отключаю его и включаю VPN.
Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, и ее в России отключили. На телефоне я специально поставила DNS‑сервер, и теперь, если хочется поиграть, привычно захожу в настройки, включаю DNS и только потом запускаю игру.
Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube — огромное количество обучающих видео. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто включаю лекции, иногда — просто фоном. На планшете, где я обычно смотрю, страницы то очень долго грузятся, то не открываются вовсе. В итоге приходится думать не о теме, а о том, как вообще добраться до нужного материала. Российские видеоплатформы просто не дают нужный контент.
Из развлечений я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Еще недавно не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи, но постепенно появляются люди, которые ловят трансляции и переводят их на русский, пусть и с задержкой.
Молодые пользователи лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста иногда сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси. Моей маме, например, лень во все это вникать: она просто просит меня поставить VPN и объяснить, куда нажимать. Среди моих ровесников, напротив, почти все умеют обходить блокировки: кто‑то программирует собственные решения, кто‑то просто перенимает опыт у друзей. Если взрослым нужна информация, они чаще всего идут за помощью к детям.
Если завтра перестанет работать вообще все, это очень сильно изменит мою жизнь. Даже не представляю, как буду поддерживать связь с людьми из далеких стран, если все приложения исчезнут. С кем‑то из соседних государств, возможно, можно будет придумать обходные пути, но как быть с друзьями, например, из Англии?
Станет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, могут перекрыть еще больше сервисов, и тогда, конечно, будет сложнее. С другой — наверняка появятся новые способы. Когда‑то многие и не задумывались о прокси, а потом они стали массовым инструментом. Главное, чтобы всегда находился кто‑то, кто предложит новый вариант обхода.
Про мартовские протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам еще учиться, кто‑то собирается жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одно участие в акции навсегда «закроет двери». Это очень страшно, особенно когда видишь истории девушек примерно твоего возраста, которым приходится срочно уезжать и начинать все заново в другой стране. При этом семья и забота о близких никуда не деваются.
Я думаю о возможности учебы за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Мне всегда хотелось пожить в другой стране — с детства учила языки и интересовалась, каково это. Пока трудно представить, как именно все будет, но желание попробовать осталось.
Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Людям сложно относиться спокойно к войне, особенно когда туда уходят их родственники.
«Когда ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи все выглядит так, будто интернет отключают из‑за каких‑то «внешних причин». Но по тому, какие именно сервисы ограничивают, становится очевидно: это делается, чтобы люди меньше могли обсуждать проблемы. Иногда я просто сажусь и думаю: мне 18, я взрослею — и совершенно не ясно, куда двигаться дальше. Неужели мы через несколько лет будем общаться голубями? Потом стараюсь возвращать себя к мысли, что рано или поздно это должно закончиться.
В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑приложений — одно за другим переставали работать. Выходишь гулять, хочешь включить музыку, а нужных треков в российском сервисе просто нет. Чтобы их послушать, надо включить VPN, открыть YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже включать некоторых исполнителей: каждый раз проделывать этот путь банально лень.
С общением пока все более‑менее. С частью знакомых мы перебрались во VK, которым я раньше почти не пользовалась — не застала его «золотую эпоху». Пришлось привыкать. Сама платформа мне не очень нравится: каждый раз в ленте всплывает странный и часто жесткий контент.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы ни одна онлайн‑книга не открывается, и нам приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания. Это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к части материалов стал гораздо сложнее.
Онлайн‑занятия во многом развалились. Раньше преподаватели часто проводили дополнительные уроки через мессенджеры просто так, бесплатно. В какой‑то момент все это сломалось: одно приложение перестает работать, следом другое, каждый раз нужно скачивать что‑то новое, в том числе малоизвестные зарубежные мессенджеры. В итоге сейчас у нас три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK. И ты каждый раз ищешь, какой именно сейчас работает, чтобы просто узнать домашнее задание или подтвердить, будет ли занятие.
Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, оказалось, что большую часть книг сложно достать: это зарубежные теоретики XX века, которых нет в легальном электронном доступе. Их можно найти разве что на маркетплейсах — по завышенной цене. Недавно стало известно, что из продажи могут убрать книги современного западного автора, которого я как раз хотела почитать. И ты не понимаешь, успеешь ли купить его книги или они исчезнут раньше.
В основном я смотрю YouTube: стендап‑комиков, блогеров. У многих из них сейчас словно два пути: стать «нежелательными» для официальной повестки или уйти на российскую видеоплатформу. Этой платформой я принципиально не пользуюсь, поэтому для меня те, кто туда ушел, просто исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок проблем почти нет. Складывается впечатление, что самые младшие школьники разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok, появлялись специальные модификации приложений, и подростки легко их устанавливали. Зато мы, более старшие, часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, как все работает. Для них это гораздо сложнее.
У меня самой сначала был популярный бесплатный VPN, который в какой‑то момент перестал коннектиться. Тогда я потерялась в городе: не могла открыть карту и связаться с родителями — пришлось идти в метро ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на более радикальные шаги: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала новые VPN, но и они со временем переставали работать. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями. Она пока держится, но серверы все равно приходится регулярно менять.
Самое тяжелое — постоянное ощущение, что для базовых действий нужно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Мысль о том, что однажды могут отключить вообще все, по‑настоящему тревожит.
Если VPN перестанут работать окончательно, я не знаю, что делать. Контент, к которому сейчас есть доступ только через них, занимает большую часть моей жизни. Это актуально не только для подростков — для всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом мире — дом, учеба и ничего больше.
Если все‑таки случится тотальный запрет, вероятнее всего, большинство перейдет во VK. Главное, чтобы это не закончилось обязательным переходом в «Макс» — для многих это воспринимается как крайняя точка.
О протестах против блокировок в марте я слышала. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ выяснить, кто готов выйти на улицу, и «пометить» людей. В моем окружении в основном несовершеннолетние, и именно поэтому никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу недовольство, но кажется, что люди настолько привыкли к происходящему, что не верят: протест может что‑то изменить.
Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы», «слишком „прогрессивные“» — и это говорят подростки. Я в такие моменты впадаю в ступор и не понимаю, откуда это: влияние родителей или усталость, превращающаяся в цинизм. Для себя я четко понимаю: базовые права должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — слишком часто видно, что человек не собирается менять мнение. Аргументы, которые я слышу, кажутся слабым повторением чужой пропаганды. Грустно смотреть, как людям навязывают идеи, а они не хотят или не могут увидеть, как все устроено на самом деле.
Думать о будущем тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе и в одной школе, с одними людьми. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых почти бесполезно: они жили в другое время и сами не знают, что посоветовать сейчас.
Об учебе за границей думаю каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты, статусы «иноагентов», отмена концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом страшно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это иллюзия, и на расстоянии всегда кажется лучше, чем есть на самом деле.
Помню, как в 2022 году ссорилась почти со всеми в чатах: было невыносимо тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто на самом деле не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, так уже не кажется. И это чувство разочарования все сильнее перевешивает любовь к тому хорошему, что у меня связано с этой страной.
«Я кидал задание в нейросеть — и VPN оборвался посреди ответа»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость пользоваться VPN сильных эмоций уже не вызывает — это стало чем‑то привычным. Но в быту это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его нужно бесконечно включать и выключать. Зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, отказываются работать с включенным VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие ситуации случаются. Недавно я списывал информатику: отправил задачу в ChatGPT, получил часть ответа — и в этот момент VPN отвалился, нейросеть не успела прислать код. В итоге я просто открыл другой сервис, который пока работает без VPN, и закончил там. Иногда не удавалось связаться с репетиторами, но я и сам этим пользовался — делал вид, что мессенджер не работает, и игнорировал их сообщения.
Помимо нейросетей и мессенджера, мне часто нужен YouTube: и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно, например, пересматриваю фильмы одной киновселенной по хронологии. Иногда вместо YouTube использую «VK Видео» или другие найденные через поиск платформы. Захожу и в запрещенные в России соцсети, когда включен VPN. Читать я не очень люблю, но если читаю, то либо бумажные книги, либо сервисы с электронными версиями.
Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг установил специальное приложение‑клиент для мессенджера, которое работает без VPN, но я пока не пробовал.
Кажется, что блокировки в основном обходят как раз молодые люди. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в интернете и просто вынужден искать решения. Умение пользоваться VPN стало обязательным навыком: сейчас без него сложно сделать что‑то, кроме как поиграть в несколько не блокируемых игр.
Что будет дальше, я не знаю. Иногда мелькают новости о возможном смягчении отдельных ограничений из‑за недовольства людей. Мне кажется, что отдельные популярные мессенджеры вообще не выглядят чем‑то, что напрямую «подрывает государственные ценности».
О митингах против блокировок я не слышал, и друзья — тоже. Но даже если бы знал, вряд ли пошел бы. Во‑первых, родители не отпустили бы. Во‑вторых, мне это не особо интересно. Кажется, что мой голос ничего не решит. И странно выходить на улицу именно из‑за одного мессенджера, когда есть более серьезные темы. Хотя, возможно, когда‑то надо с чего‑то начинать.
Политика меня никогда особенно не интересовала. Я видел мнение, что если не интересуешься политикой своей страны, это плохо, но мне всегда было все равно. Видеозаписи, где политики кричат друг на друга и устраивают шоу, мне непонятны. Наверное, кто‑то этим должен заниматься, чтобы не было крайностей вроде тоталитарных режимов, но лично мне это неинтересно. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и как раз политика у меня — самая слабая тема.
В будущем хочу заняться бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и говорил, что буду как он. Насколько сейчас легко вести бизнес в России, я глубоко не анализировал — думаю, все зависит от ниши: где‑то конкуренция уже огромная.
Блокировки на бизнес, как мне кажется, влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: когда уезжают крупные иностранные бренды, для российских компаний появляются свободные ниши. Но получится у них или нет — зависит уже от людей.
Тем, кто живет в России и зарабатывает на международных площадках, конечно, тяжело. Постоянно жить с мыслью, что в любой момент твой проект может рухнуть из‑за блокировки платформы, — очень неприятно.
О переезде я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за рубежом, иногда казалось, что там в чем‑то отстают: у нас можно заказать что угодно даже глубокой ночью, а там нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и более развита, чем многие европейские города. Здесь родные, знакомые, привычная среда. И сама Москва, как мне кажется, красивее многих мест. Поэтому я не хотел бы жить где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я заинтересовалась политикой еще в 2021 году, во время протестных акций. Старший брат объяснил, что происходит, я начала следить за новостями и разбираться. С началом войны поток тяжелых, абсурдных и пугающих новостей стал таким, что я поняла: если продолжу все читать, просто сломаю себя изнутри. У меня диагностировали тяжелую депрессию.
Примерно два года назад я перестала эмоционально реагировать на действия власти: перегорела и ушла в своеобразное «информационное затворничество».
Новые блокировки вызывают скорее нервный смех. С одной стороны, это было ожидаемо, с другой — выглядит как чистый абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже с долей презрения. Мне 17, и практически вся моя жизнь связана с интернетом. Первый телефон с доступом в сеть появился у меня в семь лет. Теперь системно блокируют приложения и соцсети, на которых построена наша ежедневная коммуникация. Нормальных аналогов у того же телеграма или YouTube пока нет. В какой‑то момент заблокировали даже популярный шахматный сайт — казалось бы, при чем тут политика?
Последние несколько лет телеграмом пользуются все вокруг — родители, бабушка, друзья. Брат живет в Швейцарии, раньше мы созванивались через мессенджеры, сейчас приходится искать обходные пути — прокси, моды, DNS‑сервера. Парадокс в том, что подобные решения сами по себе могут собирать и передавать данные, но все равно кажутся безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые платформы.
Раньше я не знала, что такое прокси или DNS, а теперь по нескольку раз в день автоматом что‑то включаю и выключаю. На ноутбуке у меня стоит дополнительная программа, которая перенаправляет трафик так, чтобы продолжали работать YouTube и Discord.
Блокировки мешают и отдыхать, и учиться. Когда‑то у нас был классный чат в телеграме, теперь он во VK. С репетиторами мы созванивались в Discord, но потом он стал недоступен без обходов, и пришлось искать замену. Zoom еще более‑менее работает, а вот некоторые российские видеосервисы сильно тормозят. Заблокировали популярный конструктор презентаций — и я долго не понимала, чем его заменить, пока не перешла на Google‑сервисы.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и гораздо меньше времени трачу на развлекательный контент. Утром могу пролистать TikTok, чтобы проснуться — для этого пользуюсь отдельным обходным приложением. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube через специальную программу. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне нужен VPN.
Для моих сверстников умение обходить блокировки стало таким же обязательным навыком, как пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители постепенно тоже втягиваются, хотя многим взрослым лень разбираться и проще смириться с ограниченным набором сервисов.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах. Западных площадок, которые можно заблокировать, еще много, и выглядит так, будто кто‑то просто вошел во вкус: чем хуже людям, тем настойчивее продолжают закручивать гайки.
Про одно из анонимных движений, призывавших к протестам против блокировок, я слышала, но доверия оно не вызывает: организаторы заявляли о согласованных митингах, которые в итоге не были согласованы. Зато на фоне этой кампании активизировались другие инициативы, где люди действительно пытаются согласовать акции. Это вселяет хоть какую‑то надежду.
Мы с друзьями планировали выйти 29 марта, но в итоге everything запуталось: что‑то отложили, что‑то не согласовали. Мне сложно поверить, что в нашем городе вообще возможно провести легальную массовую акцию. Но сам факт попыток уже важен. Если бы в апреле все действительно прошло законно и безопасно, мы, скорее всего, пошли бы.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это не просто интерес к политике, а ощущение, что нужно хотя бы что‑то делать. Даже понимая, что один митинг не изменит систему, хочется показать свою гражданскую позицию.
Будущего для себя в России я честно не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей — все, кроме нынешней власти. Понимаю, что если ничего не изменится, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Не хочу жертвовать своим будущим только потому, что мне дорога страна. Одна я ничего не изменю, а люди в массе своей пассивны — и их сложно за это осуждать, учитывая реальный риск. Наши митинги — это не митинги в Европе.
План — уехать хотя бы на магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, остаться насовсем. Чтобы я вернулась, должна измениться политическая система. Сейчас мы все ближе к жесткой авторитарной модели.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице и задумываться, не обвинят ли нас в «пропаганде». Все это тяжело бьет по психике, которая и так у многих подростков в хрупком состоянии.
Учусь в 11‑м классе. Не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую ни малейшего ощущения безопасности. Хотелось бы уехать, но пока нет такой возможности. Иногда ловлю себя на мысли, что проще выйти с одиночным пикетом и оказаться в тюрьме — будто это понятнее и честнее, чем жить в подвешенном состоянии. Потом стараюсь отгонять эти мысли. Больше всего надеюсь, что что‑то изменится как можно скорее, и люди начнут искать и читать независимую информацию.
Мне нет и 25 лет, я живу далеко от линии фронта, но все происходящее уже выбило меня из привычного ритма. С начала этого года давление на частную жизнь людей заметно усилилось. По реакции общества видно, что власти нашли способ резко увеличить число недовольных происходящим — пусть даже они пока обсуждают все только на кухне.
Не знаю, смогу ли уехать из страны и буду ли вообще это делать. Но очень важно, чтобы внутри России у людей сохранялся доступ к альтернативной точке зрения. Без этого легко оказаться в полной информационной изоляции, когда любое сомнение подавляется и высмеивается.
Многие, кто не согласен с нынешним курсом, давно впали в апатию: бороться, кажется, бессмысленно — слишком велик риск. Остается хотя бы читать новости и понимать, что с тобой честны. Для подростков и молодых взрослых, выросших в онлайне, это особенно важно: мы видим, как нам пытаются «повесить лапшу» официальной пропагандой, и остро нуждаемся в источниках, которые рассказывают о происходящем без прикрас.
Мне 15 лет, я из России. Смотрю на четыре года войны, репрессий, блокировок, ненависти — и страшно за будущее. У многих моих ровесников нет возможности уехать или даже открыто высказываться. При этом именно молодым людям особенно важно видеть полную картину, чтобы делать собственные выводы, а не только повторять чужие лозунги.
Другой подросток рассказывает, что учится в школе и не может поддерживать независимые медиа деньгами, но продолжает читать их приложения даже тогда, когда VPN работает через раз. Для него это один из немногих способов получать информацию, не отфильтрованную государством.
Еще один школьник вспоминает, как в первые недели войны не верил новостям по телевидению и в разговорам взрослых. Родители, учителя и одноклассники поддерживали официальную линию, но внутренне он чувствовал, что что‑то не так. Узнать точку зрения, отличающуюся от государственной, ему помог именно интернет — пока его еще не успели полностью перекрыть.
18‑летний студент рассказывает, что сначала независимые медиа читали его родители, а потом подключился он сам. Видя, как журналисты продолжают работать, несмотря на запреты, он сохраняет надежду на мирную жизнь и изменение ситуации. Сам он пока не может поддерживать их финансово, но очень рассчитывает, что найдутся те, кто сможет.
Для многих подростков в России независимая журналистика — это не что‑то абстрактное, а последняя возможность видеть, как устроен мир за пределами официальных сводок. В условиях блокировок, давления и цензуры именно доступ к разнообразной информации позволяет им сохранять способность думать самостоятельно, строить планы и хотя бы как‑то представлять свое будущее — здесь или где‑то еще.
