После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российская власть столкнулась с критикой даже со стороны людей, которые раньше избегали публичных выступлений против действующей системы. Многие впервые со времени начала большой войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают, что режим оказался на пороге редкого для последних лет внутреннего раскола: жесткий силовой курс все чаще вступает в противоречие с интересами технократов, бизнеса и части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
За последние месяцы накопилось немало признаков того, что у действующей модели управления в России начались системные сложности. Общество давно привыкло к неуклонному росту запретов, но темп новых ограничений резко ускорился: они вводятся так быстро, что люди и бизнес просто не успевают к ним адаптироваться. И главное — все чаще затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно удобной цифровизации — пусть она и напоминала «цифровой лагерь», но позволяла быстро и качественно получать огромное количество услуг и товаров. Военные ограничения поначалу почти не затронули эту сферу: заблокированные иностранные соцсети не были массовыми, популярные площадки продолжали использовать через VPN, а аудитория мессенджеров частично просто перетекла с одних сервисов на другие.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала пользователи столкнулись с затяжными сбоями мобильного интернета, затем под блокировку попал популярный мессенджер, граждан начали фактически загонять в государственный сервис MAX, а вслед за этим под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда заговорила о «цифровом детоксе» и ценности «живого общения», но такая риторика плохо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
При этом даже внутри самой власти до конца не понимают, какими будут политические последствия этого курса. Инициатива жестких ограничений исходит от силовых структур, однако полноценного политического сопровождения этим решениям не обеспечили, а непосредственные исполнители в профильных ведомствах нередко сами относятся к ним критически. Над всей этой конструкцией — глава государства, который одобряет линию на ужесточение, не вдаваясь в детали и технические нюансы.
В результате форсированная кампания по ограничению интернета встречает пассивное сопротивление на более низких уровнях власти, вызывает открытую критику даже со стороны лоялистов и серьезно тревожит бизнес‑сообщество. Ситуацию усугубляют регулярные крупные сбои, когда элементарные операции вроде оплаты банковской картой внезапно становятся невозможными. Технические проблемы затем устраняют, но у людей остается ощущение нестабильности и страха перед повторением сбоев.
Для рядового пользователя картина выглядит мрачно: связь работает с перебоями, файлы не отправляются, дозвониться бывает невозможно, VPN постоянно «падает», банковской картой не рассчитаться, наличные трудно снять. Даже если проблемы оперативно чинят, доверие уже подорвано.
Выборы в условиях неконтролируемого недовольства
Возрастающее общественное раздражение накладывается на подготовку к выборам в Государственную думу. Вопрос о том, гарантирует ли система нужный результат, перед властью фактически не стоит — в этом сомнений немного. Куда важнее другое: как провести голосование без сбоев и неожиданностей, когда недовольство растет, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, отвечающие за кампании и контроль над электоральной повесткой, формально заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Однако на практике они привыкли работать в другой экосистеме — с автономным Telegram, разветвленными сетями каналов и негласными правилами игры, выстраивавшимися годами. Сегодня почти вся электоральная и информационная коммуникация завязана именно на эту платформу.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, как и вся политическая или околополитическая активность внутри него, часто переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов переход в полностью контролируемый мессенджер означает резкое повышение собственной уязвимости перед силовыми структурами, а не только «налаживание координации».
Силовики против технократов
Тенденция к тому, что силовые ведомства постепенно подминают под себя внутреннюю политику, далеко не нова. Но за выборы до сих пор отвечает отдельный внутриполитический блок администрации, а не профильные службы безопасности. Там, несмотря на настороженное отношение к иностранным онлайн‑сервисам, все заметнее раздражение по поводу того, как именно силовики с ними борются.
Кураторы внутренней политики обеспокоены тем, что теряют возможность управлять развитием событий. Решения, напрямую влияющие на отношение общества к властям, принимаются в обход их участия. К этому добавляется неопределенность в военных планах в Украине и в дипломатических маневрах, что делает будущее еще менее предсказуемым.
В таких условиях подготовка к выборам неизбежно смещается в сторону грубого административного принуждения. Вопросы идеологии и тонких информационных нарративов отходят на второй план, а вместе с этим сокращается влияние политического блока, который привык работать именно с «картинкой» и настроениями.
Абстрактная безопасность против реальной
Война дала силовым структурам дополнительные аргументы для продвижения выгодных им решений под предлогом защиты национальной безопасности в максимально широком понимании. Но чем дальше заходит этот курс, тем сильнее он бьет по конкретной, приземленной безопасности — жителей прифронтовых регионов, бизнеса, бюрократии.
В угоду цифровому контролю отключается привычная связь, из‑за чего люди могут не получить вовремя оповещение об обстреле; затрудняется работа военных подразделений, зависящих от мобильных каналов связи; мелкий бизнес оказывается на грани выживания без онлайновой рекламы и продаж. Даже проведение пусть и несвободных, но внешне убедительных выборов — задача, казалось бы, напрямую связанная с устойчивостью режима — отодвигается на второй план перед целью установить максимально полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство бесконечно расширяет зону контроля во имя борьбы с гипотетическими угрозами. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов доминирующим силовым структурам, а роль главы государства все больше напоминает попустительство: он одобряет общий вектор, но не выступает арбитром между конкурирующими центрами влияния.
Публичные заявления руководства страны ясно показывают: силовым ведомствам дан «зеленый свет» на новые запреты. Одновременно эти же высказывания демонстрируют, насколько далеко первый человек в государстве отстоит от реального понимания происходящего в цифровой среде и не стремится разбираться в ее особенностях.
Кто кого: элита против силовиков
При всем влиянии силовиков институциональная архитектура режима во многом сохраняет довоенный облик. Существует довольно сильный технократический блок, формирующий значительную часть экономической политики; крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета; внутриполитический аппарат, расширивший сферу своей ответственности после перераспределения полномочий в высших эшелонах власти. Курс на тотальный цифровой контроль проталкивается без их согласия и вопреки их интересам.
В такой ситуации силовые структуры вынуждены ужесточать подход: сопротивление элиты провоцирует их на еще более радикальные шаги по перестройке системы под свой формат. Публичные возражения со стороны лоялистов не ведут к поиску баланса — ответом становятся новые репрессивные меры.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, породит ли усиление давления еще более активное внутриэлитное сопротивление и смогут ли силовики с ним справиться. Неопределенности добавляет растущее сомнение в способности нынешнего руководства страны найти выход из затянувшейся войны: ни заключить приемлемый мир, ни добиться решающей военной победы, ни лично контролировать сложные технологические и политические процессы.
Долгое время опора режима была в представлении о силе и контроле. Если эта сила начнет восприниматься как ослабевающая, интерес к существующей конструкции может угаснуть и у части силовых структур. В таком случае борьба за новую конфигурацию воюющей России входит в более открытую и конфликтную фазу.
